У меня были джинсы.
Достались они мне в одна тыща восемьдесят девятом годе от рождества христова. Были тогда великоваты чуток. Размер подошел в одна тыща девятьсот девяносто первом и носил я их, снимая только на ночь, до миллениума.
До меня их носила моя двоюродная сестра, старшая. А до нее - ее двоюродная сестра (у меня целая стая кузин на украине и все красавицы, да), видимо еще до эпохи исторического материализма.
Так вот.
На этих джинсах можно было отследить всю скоротечность моды. Ибо та Первая кузина нуждалась в клешах. Она сделала из классических джинсов клеши, просто слегка их ушив в нужных местах. Вторая кузина жила в эпоху "бананов", поэтому она распорола то, что ушивала старшая и ушила в другом месте. Я был (и есть) консерватор. Поэтому я распорол все творчество и носил их как классику. Клинья невыцветшей и необтершейся краски на лампасах делали их только наряднее.
В школе я развлекался тем, что на уроках разрисовывал шариковой ручкой колени и бедра пацификами, анархиями, ликами святых, строчками из sex pistols и японскими иероглифами. В конце недели джинсы уходили в стирку, рисунки бледнели и уступали место новым, прогрессивным идеям. Например надписями too old to rock-n-roll, too young to die и рисункам в стиле Энди, мать его, Уорхола (самоирония, да-с). На этих джинсах я написал свою первую поэму, последние строфы которой мог прочесть только стоя перед зеркалом в неудобной позе.
Я ездил в них в интербригаду.
На коммунарский сбор. На коммунарском, в спартанской обстановке я стирал их в реке, отбивая огромным камнем, а потом вдвоем с приятелем мы отжимали их взявшись с двух сторон, выкручивали, вращаясь всем телом и растягивали, упираясь друг в друга коленями (менее стойкие джинсы превращались в лохмотья после первой же такой процедуры).
В походы. Возвращаясь из трехнедельного похода по рекам родного и необъятного края своего в "дачном вагоне" поезда местного сообщения я ел с них тушенку, случайно опрокинутую мне на колени коллегой, как аристократ, аккуратно, ножом и вилкой.
Я висел в них на колючей проволоке войсковой части, откручивая табличку "стой! запретная зона!" (мне показалось, что мама очень обрадуется, когда я повешу ее над ее дачными грядками), при этом я на полосы порезал брезентовую "энцефалитку", но джинсы... джинсы лишь украсились одной крохотной, почти не заметной заплаткой на колене.
Они становились только краше. Они пережили все времена, они были любого цвета. Они были даже "варенками", но и это оказалось преходящим - мода прошла, а потом исчезли и пятна химии, а джинсы продолжались. Из темно синих они стали голубыми и это соответствовало и моде, и естественному ходу жизни.
Каюсь, окончив вуз и начав трудовую деятельность, частенько я стал изменять штанам с другими, в т.ч. с брюками. Профессия диктовала. Потом я уехал из отчего дома, купив по настоянию матушки перед отъездом в столицу пару новых, "приличных" штанов. Будучи человеком "рациональным" и привычным к минимуму барахла я оставил старые дома.
Вернувшись через год я обнаружил, что маманя превратила их в шорты. Я внутренне разрыдался. Я убеждал себя, что не надо делать из одежды культа, а из шмотки - друга, но я рассматривал покалеченный предмет одежды, находил на нем знаки и следы, перед глазами проносились события. Так уж вышло - лучшая часть моей жизни была связана с этим куском хлопковой ткани. На следующий же день, выехав на дачу "на картошку" я без помпы, упреков и стенаний удалился в лесок, где и провел короткую гражданскую панихиду и предал североамериканского товарища земле.
Таких нынче не делают.
Поиск